Спор о Бальзаке и Гюго

[bibliolater]

«Это было лучшее изо всех времен, это было худшее изо всех времен; это был век мудрости, это был век глупости; это была эпоха веры, это была эпоха безверия; это были годы Света, это были годы Мрака; это была весна надежд, это была зима отчаяния; у нас было все впереди, у нас не было ничего впереди…»
Чарльз Диккенс «Повесть о двух городах»

Прочитав замечательную книгу Джеймса Олдриджа «Последний взгляд», я решила перечитать Гюго и Бальзака.

В «Последнем взгляде» Олдридж описывает возможное путешествие Хемингуэя и Фицджеральда в Вандею.
Два знаменитых писателя хотят сравнить «Девяносто третий год» Гюго с «Шуанами» Бальзака.



Рассказчик – чистый, наивный и романтичный девятнадцатилетний юноша пытается разобраться в сути отношений Хемингуэя и Фицджеральда, в их непростой дружбе. В книге два Хемингуэя и два Фицджеральда — писатель и человек.
Сюжет вымышленный и путешествие воображаемое. Но в версию Олдриджа хочется поверить, так талантливо это описано: все герои — и Хемингуэй, и Фицджеральд, и Олдридж бросают последний взгляд на свою юность.

Что касается вымышленных событий — они абсолютно обоснованны. Сам Олдридж так пишет об этом: «моя версия того, что происходило между двумя людьми, так же правомерна, как десятки других, хотя она — чистейший вымысел, а не подтасовка фактов».

В книге Фицджеральд с Хемингуэем едут на машине в Бретань, в городок Фужер, чтобы разрешить философский спор о Бальзаке и Гюго, хотя оба считают, что Бальзак лучше.

Я читала «Девяносто третий год» и «Шуаны, или Бретань в 1799 году» давно, в школе или сразу после её окончания. И перечитав сейчас, всё воспринимается совсем по-другому.
Роман Гюго мне понравился намного больше. Точнее говоря, мне кажется, эти романы нельзя сравнивать.

У Гюго — 1793 год, время жесточайшего террора («Кровавой датой войдет в историю нынешний, девяносто третий год ... этот великий год войдет в историю, как год, не знающий милосердия.»)
У Бальзака — 1799 год, последние месяцы правления Директории, назначение Наполеона консулом.
Да, оба романа о противостоянии роялистов и республиканских войск, о столкновении двух систем, но «Девяносто третий год» - роман эпичный, а «Шуаны» - больше любовно-куртуазный.

А описания природы великолепны в обоих романах.
Ниже спойлеры с цитатами.


Все кругом было в цветенье; приходилось пробираться сквозь трепещущую завесу ветвей, изливавших сладостную свежесть молодой листвы; солнечные лучи с трудом пробивались сквозь зеленую мглу; под ногой шпажник, касатик, полевые нарциссы, весенний шафран, безыменные цветочки – предвестники тепла, словно шелковыми нитями и позументом расцвечивали пышный ковер трав, куда вплетался разнообразным узором мох; здесь он рассыпал свои звездочки, там извивался зелеными червячками...

Никогда еще в ясном небе не занимался такой чудесный рассвет, как в то летнее утро. Теплый ветерок пробегал по зарослям вереска, клочья тумана лениво цеплялись за сучья дерев, Фужерский лес, весь напоенный свежим дыханием ручейков, словно огромная кадильница с благовониями, дымился под первыми лучами солнца; синева тверди, белоснежные облачка, прозрачная гладь вод, вся гамма цветов от аквамарина до изумруда, прозрачная сень по-братски обнявшихся ветвей, ковер трав, широкие равнины – все было исполнено той чистоты, которую природа создает в извечное назидание человеку.



Все тут было исполнено ярости, дикарства и симметрии. Строгость и неистовство – в этом, пожалуй, вся революция. Зал Конвента являл собой наиболее яркий образчик того стиля, который позже в среде художников стал именоваться «мессидорская архитектура». Все было одновременно и массивным и хрупким. Тогдашние строители основой прекрасного считали симметрию. Последнее слово в духе Возрождения было сказано в царствование Людовика XV, а затем началась реакция. Чрезмерная забота о благородстве и чистоте линий привела к пресному и сухому стилю, нагонявшему зевоту. И зодчество тоже подвержено недугу ложной стыдливости. После великолепных пиршеств формы и разгула красок, отметивших восемнадцатый век, искусство вдруг село на диету и разрешало себе лишь прямые линии. Но подобный прогресс приводит к уродству. Искусство превращается в скелет, таков парадокс. И такова же оборотная сторона благоразумной сдержанности, – до того пекутся о строгости стиля, что в конце концов он чахнет.



Революция есть дело Неведомого. Можете называть это дело прекрасным или плохим, в зависимости от того, чаете ли вы грядущего, или влечетесь к прошлому, но не отторгайте ее от ее творца. На первый взгляд может показаться, что она – совместное творение великих событий и великих умов, на деле же она лишь равнодействующая событий. События транжирят, а расплачиваются люди...
Революция есть по сути дела одна из форм того имманентного явления, которое теснит нас со всех сторон и которое мы зовем Необходимостью.

Перед глазами Говэна зажегся ослепительный свет. В разгар гражданской войны, в неистовом полыхании вражды и мести, в самый мрачный и самый яростный час, когда преступление все заливало заревом пожара, а ненависть все окутывала зловещим мраком, в минуты борьбы, где все становилось оружием, где схватка была столь трагична, что люди уже не знали, где справедливость, где честность, где правда, – вдруг в это самое время Неведомое – таинственный наставник душ – только что пролило над бледным человеческим светом и человеческой тьмой свое извечное великое сияние.



С вершины горы перед ними развернулась долина Куэнона, а на горизонте самая возвышенная точка занята была городом Фужером. Крепость его, построенная на высокой скале, господствует над четырьмя важного значения дорогами, и благодаря этой позиции он некогда был одним из ключей Бретани. С Пелерины офицеры увидели во всей его шири бассейн Куэнона, столь же замечательный необычайным плодородием почвы, как и разнообразием пейзажей. Со всех сторон поднимаются здесь амфитеатром сланцевые горы; красноватые их склоны одеты дубовыми лесами, и меж них таятся прохладные лощины. Скалы стоят широкой, с виду округлой, оградой, а внутри ее, будто английский парк, мягко раскинулся огромный луг. Множество живых изгородей вокруг наследственных неравных клочков земли, обсаженных деревьями, придают этому зеленому ковру облик, редкостный среди французских пейзажей, и тайна его очарования заключается в многообразии контрастов, которые могут поразить даже самую холодную душу.

... весь Фужер, его предместья, его церкви и горы Св. Сульпиция, как рамкой, окружены высотами Рийе, представляющими часть той горной цепи, что охватывает широкую долину Куэнона.

Таков характер природы в этой местности. Главная черта ее — дикая суровость, смягченная веселыми видами, удачным сочетанием великолепнейших творений человеческого труда с причудливыми формами неровной земной поверхности, — ее неожиданные, небывалые противоположности удивляют, поражают и ошеломляют. Ни в одной области Франции путешественник не встретит таких грандиозных контрастов, как в этом широком бассейне Куэнона и в долинах, затерявшихся меж фужерскими скалами и возвышенностями Рийе. Это красота неописуемая, ибо в ней торжествует случай и вместе с тем она исполнена естественной гармонии. Здесь светлые, прозрачные воды и горы, одетые буйной растительностью Бретани, мрачные утесы и изящные церкви, укрепления, созданные самой природой, и гранитные башни, сооруженные человеком, вся приманчивая игра света и тени, все контрасты разнообразной окраски листвы, столь ценимые живописцами; группы домов, где суетится трудолюбивое население, и пустынные высоты, где гранит не терпит даже белых мхов, цепляющихся за камни, — словом, здесь соединилось все, что мы требуем от пейзажа: грация и суровая мощь, поэзия, исполненная вечно новых чар, величавые картины и прелесть сельской простоты. Бретань предстает здесь во всей своей красе.

Красивым взлетом солнце вырвалось из хаоса огненных, оранжевых и сапфировых облаков, яркий свет гармонически ровными полосами разлился по холмам и затопил долины. Тьма рассеялась, день покорил природу.


PS. Читая «Девяносто третий год» и «Шуаны», я вспоминала книгу Мишеля Пастуро «Синий. История цвета»:
...Великая французская революция не только дала жизнь национальному триколору, но и на некоторое время одела в синюю форму солдат, сражавшихся сначала за Республику, а потом за всю Францию. Тем самым она превратила синий в «политический» цвет, цвет защитников Республики, затем умеренных республиканцев.

Comments

[mint-lavender.livejournal.com]

В самом деле красивые описания природы. Я не читала ни одной из этих книг.

[carpe-libros.livejournal.com]

Я перечитала под впечатлением от книги Олдриджа.

[fotovivo.livejournal.com]

Примечание особенно заинтересовало - не было ли это вообще началом политизации цветовой символики...

[carpe-libros.livejournal.com]

Синий считался второстепенным цветом и очень долго "пробивался" в лидеры. Помогла эпоха романтизма, а Французская революция политизировала синий.

То же самое можно сказать о красном, да и коричневому "испортили" репутацию.