Сейс Нотебоом «День поминовения»

[bibliolater]

«День поминовения» — роман, подталкивающий к долгим размышлениям, сострадательный и мечтательный — о людях, ищущих себя.

Артур Даане, сорокачетырехлетний голландский оператор и режиссер-документалист, бродит по заснеженному Берлину в 1997 году, погрузившись в свои мысли и воспоминания. Он годами собирает материал для собственного личного фильма, в котором хочет попытаться сохранить свои воспоминания от забвения.
Жена Артура Рулофье и четырехлетний сын Томас погибли в авиакатастрофе во время полета в Малагу десять лет назад. Артур не может смириться с их смертью.

В романе мало сюжета, если не считать вкрапления краткой истории взаимоотношений и несчастной любви, это коллаж из эпизодов, размышлений, теорий об истории, политике, городской культуре и об искусстве.
Сейс Нотебоом написал «День поминовения» в третьем лице единственного числа, но события преподносятся с точки зрения Артура.

Под спойлером несколько цитат из романа с рассуждениями о музеях, библиотеках, истории.

Об истории
"Что его всегда завораживало в истории, так это химическое соединение судьбы, случая и цели. Сочетание этих факторов порождает события, которые влекут за собой другие события: вслепую — по мнению одних, неотвратимо — по мнению других, или, как считали третьи, в соответствии с некоей скрытой, еще неведомой нам целью, — но от этого начинала кружиться голова."

О музеях
"Мы помним Пергамский алтарь с той поры, когда его только-только изваяли, две тысячи лет, четыре тысячи лет, для нас все воспоминания одновременны. Музеи — не что иное, как электростанции, вырабатывающие энергию, и мы, такие легкие, знаем вес того, что в них сохраняется. Да, это подозрительно похоже на всемогущество, но чего же вы хотите? С тем же успехом можно назвать это и тяжким бременем. Щит из Новой Гвинеи, живопись Кранаха, папирусный свиток, голос Жюля Лафорга, читающего вслух императрице Августе в не существующем более замке, — все-все для нас присутствует в равной мере."

О библиотеках
"Он любил библиотеки. Здесь ты один, но при этом среди людей, которые все чем-то заняты. Здесь тихо, как в монастыре, но через некоторое время начинаешь различать разнообразные звуки: звук шагов, звук от опускаемых на стол книг, шелест страниц, шепот переговаривающихся друг с другом людей и вновь и вновь шум ксерокса. Это территория профессионалов, все занимаются здесь исследованиями...
Бухгалтерия мира, нынешней и минувшей действительности. Он принялся размышлять, есть ли в библиотеке книги, которых вообще никто и никогда не берет в руки, так что те знания, что в них заключены, томятся в дальнем углу книгохранилища, ожидая, чтобы кто-нибудь вдруг заинтересовался описанным в них и поросшим быльем временем-местом, всем тем, что стало таким же не важным, и все же продолжало храниться в библиотечных фондах лишь потому, что когда-то это существовало, когда-то было частью живого мира людей, — знание, которое теперь дремлет, словно радиоактивные
отходы, на страницах пыльных книг или в виде микрофильмов как неполноценный двойник, отражение фрагмента действительности, словно тот мир завернули в бумажный сверток, где он и продолжает свое существование, грохот сражений, протоколы переговоров, неутихающие страсти и жажда действия, лишившиеся силы под новыми наслоениями шепчущей, шелестящей бумаги и ожидающие появления волшебника, который их снова вызовет к жизни...
Библиотеки строятся для того, чтобы сохранять прошлое, разумеется, они связаны и с настоящим, которое, впрочем, тоже ежеминутно обращается в прошлое, но сохранение — это нечто иное, это страстная борьба даже самых незначительных событий за то, чтобы их не забыли, а в основе лежит стремление выжить, нежелание умирать. Если мы дадим умереть чему-либо в прошлом, то с нами произойдет то же самое, и заклясть это можно только с помощью библиотечной жажды сохранения. Совершенно не важно, надумает ли какой-нибудь студент исследовать боковые ветви арагонской знати в X веке, или метрические книги в городе Теруле, или строительные чертежи порта Санта-Крус в Тенерифе, главное то, что прошлое где-то еще существует и будет существовать до тех пор, пока люди не прекратят описывать мир, а это произойдет лишь с концом самого мира."


Меня интересовало описание писателем Берлина 90-х годов, я хотела сопоставить его повествование с рассказами друзей и коллег, живших в Берлине в ту пору и до воссоединения Германии.

Описание Берлина — под спойлером.

"оба города разрезаны надвое, так что пешая прогулка превращается в путешествие, в паломничество... Город многое пережил, и следы этого заметны до сих пор. Когда идешь из одной части города в другую, пересекаешь странный послеоперационный рубец, шрам, который нескоро исчезнет. Здесь город разрезан надвое не водной стихией, а той незавершенной разновидностью истории, которую называют словом «политика» до тех пор, пока краска не высохнет полностью.
Разумеется, мы давно уже потеряли контроль над событиями, если когда-то его имели. Мы легко скользим над замерзшим, заледенелым, заснеженным городом, над Шпрее, над шрамом, расщелиной, межой, где раньше стояла стена. Мы ничего не забываем; даже далеко-далеко запрятанный страх, давно сменившееся настроение, существовавшая некогда угроза остаются для нас реальностью, которая никуда не исчезает и которую уже никогда не стереть.

Да, конечно, вас раздражает, что вы не знаете, кто мы такие, но, честное слово, назовите нас как угодно, хотя бы игрой воображения, это будет и правдой и неправдой. Причина, движущая сила, одновременные воспоминания, может, вы здесь видите парадокс, но все эти слова подходят для описания Gedachtniskirche, берлинской церкви Поминовения. Мы видим ее разом и такой, какая она была до войны, и в виде руин, выбоины, памятника без сердцевины.
Город за окном автобуса был ему хорошо знаком, и все же он всякий раз удивлялся, видя его. Огромные дома с маленькими квартирками, ввалившиеся глаза окон, дешевая краска, вот здесь они и жили, миллионы осчастливленных людей, впрочем, они живут здесь до сих пор, хотя их странное государство разоружено и распущено, а руководители предстали перед судом, сели в тюрьму или бежали. Мало сказать, что здесь внезапно изменились все правила игры, — здесь и сама игра внезапно прекратилась, людей вырвали из привычной жизни, все стороны их существования стали другими — газеты, привычки, организации, имена; сорок лет жизни разом оказались скомканы, как ненужный лист бумаги, а заодно и все воспоминания смялись, обесцветились, покрылись плесенью. Как такое вынести?

Большинству обитавших здесь людей просто выпала неудачная карта, и, как это бывает, они жили, как умели, были узниками, но оставались свободными, ими манипулировали, но они знали правду, они становились жертвами или соучастниками жуткого недоразумения, казавшегося вполне реальным миром, утопии, разъеденной коррупцией, просуществовавшей до тех пор, пока маятник не качнулся в обратную сторону, — и движение обратно оказалось не менее болезненным, чем движение туда, и ничто не осталось прежним, а к прочим тяготам прибавилось высокомерие тех, кому в свое время больше повезло.
Здесь у всех, кроме самых молодых, где-то в жизни была зияющая дыра, будь то тайный донос, или выстрел у стены."


Что меня несколько разочаровало в романе — это банальная любовная история. Хотя сам Нотебоом пишет об этом так: "Удивительное дело, как вы умудряетесь из одних и тех же данных — мужчина плюс женщина — сочинить безумное количество вариаций, которые кажутся пародиями друг на друга, избитыми сюжетами, с ограниченным числом возможностей для развития, волнующих только главных участников действия."
Жаль, потому что история любви Артура к погибшей жене и борьбы с забвением навеяна Эвридикой из стихотворения Райнера Мария Рильке «Орфей, Евридика, Гермес».
*****
Следующий день после Дня всех святых - посвящен Дню поминовения всех усопших. В этот день зажигают свечи в знак веры в воскресение.
Именно борьба с забвением, отмечаемая в День поминовения, волнует Артура, позволяя ему вдаваться в философские рассуждения, и в конце, как античный хор завершает роман словами: "А мы? Ах, мы.. ".

PS. Пост с цитатой Нотебоома о Вермеере — здесь.