Марина Цветаева и Германия
Jan. 12th, 2025 10:15 am![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
bibliolaterЗаписала для себя несколько цитат Марины Цветаевой о Германии.
"Моя страсть, моя родина, колыбель моей души!
"Во мне много душ. Но главная моя душа — германская. Во мне много рек, но главная моя река — Рейн".
В 1919-ом году Марина делает запись в дневнике: "Франция для меня проста, Россия – трудна, Германия – подходящее место для моего духа. Это совсем моё, и я совсем его!»". И ещё: «Германия – моё безумье! Германия – моя любовь...» ... «Моя страсть, моя родина, колыбель моей души! Крепость духа, которую принято считать тюрьмой для тел! ... Когда меня спрашивают: кто ваш любимый поэт, я захлёбываюсь, потом сразу выбрасываю десяток германских имён. Мне, чтобы ответить сразу, надо десять ртов, чтобы хором единовременно... Гейне ревнует меня к Платену, Платен к Гёльдерлину, Гёльдерлин к Гёте, только Гёте ни к кому не ревнует: Бог!»
"Музыку я определенно чувствую Германией (как любовность — Францией, тоску — Россией). Есть такая страна — музыка, жители —германцы".
"От матери я унаследовала Музыку, Романтизм и Германию. Просто – Музыку. Всю себя"
Автобиографии 1940 года: "Первые языки: немецкий и русский, к семи годам – французский. Материнское чтение вслух и музыка"
"Франция для меня легка, Россия — тяжела. Германия — по мне.
"Германия — точная оболочка моего духа, Германия — моя плоть: ее реки (Stroeme!) — мои руки, ее рощи (Heine!) — мои волосы, она вся моя, и я вся — ее!"
Мое вечное schwaermen. В Германии это в порядке вещей, в Германии я вся в
порядке вещей, белая ворона среди белых. В Германии я рядовой, любой.
Мне, до какой-то страсти равнодушной к внешнему, в Германии просторно".
"Германия — тиски для тел и Елисейские поля — для душ. Мне, при моей безмерности, нужны тиски".
"Я, может быть, дикость скажу, но для меня Германия — продолженная Греция, древняя,юная. Германцы унаследовали. И, не зная греческого, ни из чьих рук, ни из чьих уст, кроме германских, того нектара, той амброзии не приму".
В 1938 году в Париже на вопрос Ирины Одоевцевой, действительно ли она рада будет возвратиться в Россию, Марина ответила: «Ах, нет, совсем нет. Вот если бы я могла вернуться в Германию, в детство… В России теперь всё чужое. И враждебное мне. Даже люди. Я всем там чужая».
"Когда я уезжаю из города, мне кажется, что он кончается, перестаёт быть. Так о Фрайбурге, например, где я была девочкой. Кто-то рассказывает: "В 1912 г., когда я проездом через Фрайбург..." Первая мысль: "Неужели?" (То есть неужели он, Фрайбург, есть, продолжает быть?) Это не самомнение, я знаю, что я в жизни городов – ничто. Это не: без меня?, а: сам по себе?! (То есть: он действительно есть, вне моих глаз есть, не я его выдумала?)"
"Моя страсть, моя родина, колыбель моей души!
"Во мне много душ. Но главная моя душа — германская. Во мне много рек, но главная моя река — Рейн".
В 1919-ом году Марина делает запись в дневнике: "Франция для меня проста, Россия – трудна, Германия – подходящее место для моего духа. Это совсем моё, и я совсем его!»". И ещё: «Германия – моё безумье! Германия – моя любовь...» ... «Моя страсть, моя родина, колыбель моей души! Крепость духа, которую принято считать тюрьмой для тел! ... Когда меня спрашивают: кто ваш любимый поэт, я захлёбываюсь, потом сразу выбрасываю десяток германских имён. Мне, чтобы ответить сразу, надо десять ртов, чтобы хором единовременно... Гейне ревнует меня к Платену, Платен к Гёльдерлину, Гёльдерлин к Гёте, только Гёте ни к кому не ревнует: Бог!»
"Музыку я определенно чувствую Германией (как любовность — Францией, тоску — Россией). Есть такая страна — музыка, жители —германцы".
"От матери я унаследовала Музыку, Романтизм и Германию. Просто – Музыку. Всю себя"
Автобиографии 1940 года: "Первые языки: немецкий и русский, к семи годам – французский. Материнское чтение вслух и музыка"
"Франция для меня легка, Россия — тяжела. Германия — по мне.
"Германия — точная оболочка моего духа, Германия — моя плоть: ее реки (Stroeme!) — мои руки, ее рощи (Heine!) — мои волосы, она вся моя, и я вся — ее!"
Мое вечное schwaermen. В Германии это в порядке вещей, в Германии я вся в
порядке вещей, белая ворона среди белых. В Германии я рядовой, любой.
Мне, до какой-то страсти равнодушной к внешнему, в Германии просторно".
"Германия — тиски для тел и Елисейские поля — для душ. Мне, при моей безмерности, нужны тиски".
"Я, может быть, дикость скажу, но для меня Германия — продолженная Греция, древняя,юная. Германцы унаследовали. И, не зная греческого, ни из чьих рук, ни из чьих уст, кроме германских, того нектара, той амброзии не приму".
В 1938 году в Париже на вопрос Ирины Одоевцевой, действительно ли она рада будет возвратиться в Россию, Марина ответила: «Ах, нет, совсем нет. Вот если бы я могла вернуться в Германию, в детство… В России теперь всё чужое. И враждебное мне. Даже люди. Я всем там чужая».
"Когда я уезжаю из города, мне кажется, что он кончается, перестаёт быть. Так о Фрайбурге, например, где я была девочкой. Кто-то рассказывает: "В 1912 г., когда я проездом через Фрайбург..." Первая мысль: "Неужели?" (То есть неужели он, Фрайбург, есть, продолжает быть?) Это не самомнение, я знаю, что я в жизни городов – ничто. Это не: без меня?, а: сам по себе?! (То есть: он действительно есть, вне моих глаз есть, не я его выдумала?)"
